Accessibility links

ПРАГА---В Тбилиси в центре города подрались на ножах подростки 16 лет, в результате оба погибли. То же вчера произошло в Цхалтубо, городе на западе Грузии. 15-летний мальчик скончался в кутаисской больнице после драки на ножах. Говорим с грузинском журналистом и блогером Тенгизом Аблотия о проблеме подростковой агрессивности и о том, что могут в этой ситуации сделать власти.

Катерина Прокофьева: Тенгиз, в грузинском обществе в последнее время сплошные потрясения и громкие события. Тут у нас драма в центре Тбилиси, причем не в подворотне, а на улице Хорава. Это вообще типично для Грузии, что подростки ходят в школу с ножами? Что это за явление – дерутся 16-летние дети, откуда у них ножи? И есть ли вообще проблема ношения холодного оружия и нужно ли ее как-то решать?

Тенгиз Аблотия: Проблема эта, конечно, есть, но я бы не стал делать акцент именно на ношении холодного оружия, потому что убить человека можно не только оружием, но и камнем, который валяется на земле, кирпичом – чем угодно. Тут проблема не столько в средстве, и государство должно бороться не только с ножами как таковыми, но и с теми, у кого возникает желание эти ножи пустить в ход.

Стенка об стенку
please wait

No media source currently available

0:00 0:11:12 0:00
Скачать

Что касается массовости, то время от времени такие события происходят, – я бы не сказал, что это происходит так часто, как это было в 90-е годы. И даже, представьте себе, в последние годы Советского Союза такие вещи происходили если не чаще, чем сейчас, то по крайней мере не реже, – это совершенно точно. Это довольно острая проблема для Грузии – имеется в виду агрессивность подростков, – некоторое время с ней очень активно боролись в период прошлой власти, сейчас с этим бороться перестали, соответственно, мы имеем результат.

Катерина Прокофьева: И как именно в период прошлой власти с ней боролись?

Тенгиз Аблотия: Это называлось тогда «нулевая толерантность», и против этого очень много выступали и в Грузии, и это, собственно говоря, был один из аргументов в борьбе против прошлого правительства. Ну вот, смотрите: скажем, 16-летний парень, который кого-то сегодня пырнул ножом, – это же не за один день все происходит. Давайте с самого начала определимся, что это не банды, не какие-то группировки, которые профессионально занимаются преступностью, – это обычное асоциальное поведение, но оно происходит до этого, т.е. всегда, в каждом районе, в каждом городе, в каждом селе полицейские, местные власти прекрасно знают, кто насколько асоциален.

Теперь как с этим боролись. Вот знали, что, допустим, в районе есть какой-то пацан, который постоянно мутит воду. Вроде бы ничего такого не делает, ничего не украл, никого пока не убил, но просто воду мутит, и то, что он рано или поздно что-то сделает, это вопрос времени. Если он где-то, скажем, по пьяни сломает витрину или поцарапает автомобиль, ему за это давали шесть лет, а если он при этом сопротивлялся полиции, то к этим шести годам добавлялось еще пять лет за сопротивление полиции, и в итоге пацан за царапину на машине мог получить десять лет. Т.е. со стороны это звучит ужасно и страшно, но это работало, потому что они просто боялись что-то делать.

После того как эта политика нулевой толерантности прекратилась и появилось либеральное отношение – это же наши дети, наши мальчики, они же ни в чем не виноваты и т.д., – вечное перекладывание ответственности на то, что школа должна что-то делать, должны работать психологи, мониторинг проводить и прочая бюрократическая чушь. На самом деле, ничего это не работает, а работает один-единственный инстинкт – это животный, зоологический страх и больше ничего.

Катерина Прокофьева: Т.е. если сейчас мы посмотрим на официальные высказывания властей о том, что они увеличат количество школьных приставов, что, мол, они смотрят за порядком, и это может помочь. Как это может помочь, если к ним относятся с пренебрежением, как к тем, кто докладывает дирекции?

Тенгиз Аблотия: Так о том и речь. Т.е. приставы тоже очень интересная тема, они тоже впервые появились в условиях прошлой власти, у них было очень много полномочий, и их реально боялись. Реально пацаны, которые ходили с ножами, эти приблатненные парни их боялись. Это на самом деле был серьезный рычаг, и продолжалось это ровно до тех пор, пока наша замечательная общественность, плюс оппозиционные партии, которые сегодня находятся во власти, не начали выступать с разговорами типа: вот вы тут устроили нам гестапо, наши невинные мальчики, вы за ними следите, заставляете их доносить и т.д.

В итоге, когда власть сменилась, приставов оставили, но полностью лишили их всяких полномочий, и низвели их до уровня вневедомственной охраны, которая сидит в дверях и просто учитывает, кто куда вошел. Т.е. это комплексная проблема: нулевая толерантность плюс усиление института приставов и т.д., – это может сработать, но только вместе и без всяких скидок на то, что, вот, они все маленькие, несчастные, а у нас же свобода, а как же демократия, а вы тут гестапо устраиваете. Иногда у меня такое ощущение, что наши люди думают, что они живут в стране типа Норвегии, и тут кто-то с улицы пришел и какие-то гайки закручивает.

Катерина Прокофьева: Говорят еще об увеличении количества видеокамер, – это поможет?

Тенгиз Аблотия: Все поможет, если делать это все жестко, принципиально, если это все делать вместе и если это будет в рамках единой политики. Было еще немало случаев, например, был осужден 15-летний мальчик где-то в 2006 году. Там очень большой шум был, опять «несчастный мальчик». Он кого-то ранил и сидел за это. В 2012 году его выпустили со статусом политзаключенного. Если так к этому подходить, тогда ни приставы не сработают, ни видеокамеры, ничего не сработает. Пока в обществе и в правительстве в первую очередь не появится атмосфера абсолютной нетерпимости к этой публике, все эти отдельно взятые меры ничего не дадут.

Катерина Прокофьева: Ну, мы же не говорим о том, чтобы конкретно только держать, не пущать и наказывать, – мы же говорим о том явлении подростковой агрессивности вообще…

Тенгиз Аблотия: Во-первых, это не преступность как таковая. Правительство не врет, когда говорит, что преступность - именно что называется преступностью – на самом деле низкая. Эти убийства – не преступность в прямом смысле слова, те, кто это делает, не преступники, они до этого ничего не делали, они не делают это для того, чтобы кого-то обокрасть, – это старые отголоски воровских понятий, которые действуют не в криминальном смысле, а в ментальном. Т.е. что такое «воровской кодекс», если взять в общем, – это постоянное самоутверждение. Все эти убийства – это тоже самоутверждение. Сейчас, если разобраться: допустим, убили кого-то там из-за сигарет или мобильного телефона, – понятно же, что тут дело не в сигаретах и мобильном телефоне, здесь дело в том, что именно таким образом эта криминально мыслящая молодежь просто самоутверждается. Это не преступность, и с этим невозможно справиться, если к этому подходить просто как к преступности, а не как к ментальной проблеме, от которой надо избавляться любыми имеющимися способами.

Катерина Прокофьева: Хорошо, Тенгиз, а почему свидетелей драки было много – человек сорок, – и никто не вмешался?

Тенгиз Аблотия: Это тоже, кстати, очень интересный вопрос. Это, я вам скажу, происходит очень часто, это не надо так понимать, что все это происходит как-то одномоментно: кто-то пришел, началась какая-то драка, кого-то убили. Это тянучка, понимаете: кто-то заходит, они начинают сперва разбираться, потом кричат, потом расходятся, потом кто-то кого-то ударит, потом они уйдут в другой двор, потом опять вернутся в этот двор, и в большинстве случаев это так же и заканчивается – рассасывается.

Вот у меня во дворе несколько раз такое бывало, и никто не вызвал полицию, и не потому, что есть такое распространенное мнение, что страх и т.д., но никто ничего не боится, потому что можно позвонить в патруль, вызвать полицию, и никто не узнает, кто это сделал. Просто нет такого восприятия, это длительный, долгий процесс, эти все разборки, шум-гам, – во-первых, привыкли, во-вторых, очень часто это заканчивается ничем, патруль приезжает, подпишет какой-то протокол, они все расходятся, и, в общем, это какая-то бытовуха, которая очень редко воспринимается как то, что сейчас обязательно кого-то убьют.

Поэтому очень возможно, что все это было так: сидел человек у себя дома, – эти сорок человек, о которых вы говорите, – они выглянули, и их реакция была: «Ну, опять достали, опять они дерутся, да черт с ними». Вот примерно так происходит. Это не есть какой-то страх или стесняются позвонить, просто отношение к этому такое, что «опять эти пацаны дерутся, надоели».

Катерина Прокофьева: Они драться, конечно, могут, но дело в том, что дрались они с ножами…

Тенгиз Аблотия: А это происходит всегда на какой-то последней стадии. Когда появляются ножи, как только первый кто-то упадет окровавленный, тут же все разбегаются. Так что в это время полицию уже вызывать… Может быть, вы правы, в том смысле, что это не должно так происходить, наверное, в более продвинутых странах это происходит не так. Я просто пытаюсь объяснить, почему так происходит, почему так к этому относятся, и в первую очередь еще раз говорю, что это не вопрос страха, т.е. никто ничего не боится, а просто отношение как очередное «надоели», как мухи летают иногда под носом, но никто же из-за этого с ума не сходит, в конце концов когда-то улетят, и все на этом закончится.

Уважаемые посетители форума "Эхо Кавказа", пожалуйста, используйте свой аккаунт в Facebook для участия в дискуссии. Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG