Мириан Гамрекелашвили: «Патриарх однозначно создал собственный культ»

Смерть Католикоса-Патриарха Илии II возвращает общество к разговору не только о его личности, но и о том, какой он оставил церковь, и что ждет ее дальше. Теолог Мириан Гамрекелашвили объясняет, как Илия II сумел соединить личный авторитет с институциональной силой церкви, почему отказался от реформ и какую закрепил модель отношений с государством.

Мириан Гамрекелашвили: «Патриарх однозначно создал собственный культ»

— Батоно Мириан, насколько, на Ваш взгляд, сегодняшний разговор о будущем Грузинской православной церкви возможен без понимания роли в ней Илии Второго?

— Да, мы обязательно должны подчеркнуть, что Католикос-Патриарх Илия Второй долго управлял Грузинской православной церковью. И без его роли в нынешней церкви и ее будущем невозможно сделать анализ. Да, он управляет церковью почти полвека, он пережил много режимов, много исторических эпох, много жизненных нюансов, фактически создал и сформировал церковь по своим взглядам. Он хотел, чтобы церковь одновременно и адаптировалась к эпохе, к тому времени, в котором она существует, и при этом оставила при себе некую суверенность.

— Почему именно его понтификат оказался самым долгим в истории современной Грузинской православной церкви?

— Так или иначе, как бы ни относился человек к фигуре Католикоса-Патриарха всея Грузии Илии Второго, он реально был очень харизматичным человеком, умным, и у него были такие чисто человеческие качества, которые оказали большое влияние на общество и на церковь в том числе. Он с юношества уже был заинтересован функциями управляющего, когда еще был семинаристом в Москве, написал письмо тогдашнему патриарху Ефрему II, где раскритиковал состояние церкви, высказал свое мнение, что могло быть сделано иначе и лучше. То есть он с юных лет уже думал о том, как управлять церковью, что там надо менять, а что — нет.

Когда он стал патриархом, это была очень интересная эпоха (конец 70-х — начало 80-х), потом началась перестройка, эпоха, когда Советский Союз разрешил религиозным организациям завязать отношения с западными странами, потом уже рухнул Советский Союз, и снова началась новая эпоха, потом гражданская война, эпоха национализма в Грузии, далее эпоха Шеварднадзе, революция Роз, и, наконец, последняя эпоха — правление «Грузинской мечты». Все это он пережил, пережил много скандалов, и наоборот, хорошие времена, и многие восхищались его политикой или фигурой. Но одно можно сразу сказать, он однозначно создал собственный культ, то есть он сделал из себя некую марку, такую сильную, что люди, даже не будучи религиозными или членами Грузинской православной церкви, его очень уважали или относились к нему с неким пиететом. Они выражали сожаление, когда кто-то атаковал фигуру патриарха. Вот к такому состоянию он привел свой личный культ и соединил это с авторитетом церкви.

Илия II — полвека патриаршества в фотографиях

— Он делал это сознательно или это получалось у него в силу характера?

— По-моему, он делал это сознательно, и в эпоху распада Советского Союза это было правильно, потому что церковь тогда была очень маргинализована, не очень популярна, наоборот, люди не ходили в церковь, церковь не была популярна. Он начал это, чтобы достичь некоего ребрендинга, как сейчас говорят, и там личность или культ сильного человека очень пригодился. Потом в новой эпохе, когда все начало разрушаться, он был фигурой, символизирующей стабильность, человеком, который пережил многое и старался быть стабильно на своем месте. И это еще больше укрепило это все.

В личных отношениях у него всегда была политика баланса. Когда надо было, он критиковал политиков, когда надо было — поддерживал их. Не все умеют так.

— Его можно назвать реформатором?

— Не совсем, нет, скорее всего. Можно отдельно говорить о патриархе до разрушения Советского Союза и после. До разрушения Советского Союза он был реформатором. Он пришел с этими идеями, что надо что-то менять, новое начинать. Он очень активно занимался этим, в том числе и международной дипломатией, и внутри церкви тоже хотел многое поменять.

Но потом, где-то в середине 90-х, в грузинской церкви возникла некая сильная большая оппозиция, церковная оппозиция. И эта церковная оппозиция была ультраконсервативной. Они были очень страшные консерваторы, типа староверов. Но это было некое «новое староверство». И чтобы не расширить амплитуду, чтобы не быть радикальным реформатором, и чтобы отличие между оппозицией и его стратегией не было очень широким, он сам со временем перешел на позиции консерваторов. Последние его речи, проповеди, и стратегия были чисто консервативными. Церковь стала защитницей идентичности и того, что сейчас под угрозой. Он это называл всегда духовенство, по-грузински «сулиэреба»… Нет, не духовенство — духовность. Он это называл духовностью. Но что именно он имел в виду под этими словами, никто не знал на самом деле конкретно. Но, по-моему, он имел в виду идентичность грузинской культуры, религиозную идентичность, и даже очень много этнических традиций, которые возникли раньше, не с приходом христианства. Он же с гор. Он формировался в рамках горской религиозности. А это нечто другое. Это смесь язычества и христианства, мистического восприятия природы и мира.

— Интересно…

— Да, да, ему удалось это сочетать. И он выиграл сердца консерваторов. Не ультраконсерваторов, но консерваторов. Потом, его очень любили в народе. Народ его очень любил, потому что он с юных лет много ходил на народные праздники, в том числе и в горы. Дружил с элитой, с людьми искусства и политики…

— Сам был близок к иконописи, ему и церковные песнопения принадлежали…

— Живопись очень любил, много читал. Когда я был семинаристом, а он — ректором духовной семинарии, у нас была такая традиция: он звал раз или даже несколько раз в неделю к себе и просто говорил с нами. Если он кого-то замечал, он хотел с ним говорить. Несколько раз говорил со мной. Был удивлен, что я люблю философию. Сказал, что сам тоже очень любит философию. И говорил, что когда был семинаристом, тогдашний католикос-патриарх Ефрем II спросил его, что он сейчас читает. А он ответил: «Ницше». Католикос-патриарх за голову схватился: «Вай-вай-вай, Боже мой, ты станешь атеистом!». После двух шагов он потом поговорил с одним семинаристом о какой-то фольклорной традиции в горах. То есть, он мог это сочетать в себе.

С кем-то еще говорил о поэзии или об искусстве. Интересным собеседником он был однозначно. Был эрудитом, реально. Человеком, который мог со всеми найти что-то общее, некий общий язык. Когда он заметил, что ему нравится философия, он сразу вошел в тему. То есть, эта гибкость у него была персональная, и эрудиция. Человек должен как минимум информирован быть, иначе беседа не состоится…

— Путь Илии Второго к патриаршему престолу прошел через обучение в духовных учреждениях Советского Союза. И у него есть опыт служения в советскую эпоху. Скажите, пожалуйста, это наложило отпечаток на его руководство грузинской церковью уже после той эпохи?

— Да, это так. Это было духовенство, которое выросло в годы репрессий. Он всегда говорил, что надо быть критичным к государству, но ни в коем случае не идти на прямую жесткую конфронтацию. И он всегда опасался этого. Он всегда говорил что-то метафорами, жестами, символическими значениями и так далее. Но прямой конфронтации, прямого конфликта с государством он всегда избегал. Это был отпечаток тогдашней эпохи, где в рамках перестройки и гласности человек мог что-то говорить, но надо было остерегаться жесткого конфликта со структурами государственных учреждений.

— Ему удалось дистанцироваться от Русской православной церкви?

— Нет, не совсем, наоборот, он имел огромный эпохальный шанс дистанцироваться от русской православной церкви. Последний такой шанс был у нашей церкви в 2016 году, когда был собран большой Вселенский собор православных церквей. Но в последний момент, когда даже уже была номинирована наша делегация, даже когда уже купили билеты и упаковали чемоданы, в последний момент он отказался, и он был инициатором этого. Потому что русские туда не поехали, и хотели, возможно, чтобы патриарх тоже так сделал, и он отказался в последний момент участвовать в этом всем. Это был наш последний шанс. А потом уже поставили местоблюстителя и оттуда уже началась такая новая русификация, хотя до этого были некоторые теоретические шансы.

Илия II в Москве, 2013 год

— В его биографии, тем не менее, есть спорные страницы. В публичном пространстве время от времени всплывала тема предполагаемых связей Ильи Второго с советскими спецслужбами. Откуда вообще возникли эти подозрения и насколько эта тема исследована историками, церковными исследователями? Есть у нее убедительные доказательства вообще?

— Убедительного доказательства этому нет. Есть какие-то там, типа выписки, анкеты, фотокопии, но это мог кто угодно сделать. То есть вы можете тоже такое сфабриковать. Возникло это сомнение, потому что в той эпохе все, кто был в руководстве церкви, так или иначе, должны были сотрудничать с властью. Мы должны это понимать. Тогда это был тоталитарный режим, и они тотально контролировали тогдашний религиозный спектр. Был ли он именно агентом или оперативником — это очень сложно утверждать или подтверждать. Но есть некая теория, так называемая, открытый секрет, знаменитый открытый секрет: если ты в эпоху Советского Союза на позиции руководства какой-то религиозной организации, тебе придется сотрудничать с ними. Это так как бы общее правило игры той эпохи.

Да, это было общее правило игры, и никто не должен утверждать, что все другие были агентами, а они нет, и так далее. Ну это чушь. Это были люди, которые старались найти некий баланс…

— Повлияли подобные подозрения на его репутацию внутри грузинского общества и в самой церковной среде?

— Если честно, вообще-то повлияли, это была эпоха национализма, движения Звиада Гамсахурдиа, когда сотрудничество с советской властью считалось очень большим грехом. А в народе — нет, потому что очень многие просто работали в те времена в советских организациях, в учреждениях, в государственных институтах. И когда другие начали говорить — ты агент, ты агент, ты агент, и агент, в узких кругах возникла антипатия, но сам народ, в общество люди были друг с другом солидарным. Потому что у всех был или дедушка, или бабушка, или сами где-то они работали. И все эти стигматизации и демонизации они не любили. И поэтому в общем счете ему это не навредило.

Как и не навредили последние скандалы. Я помню, когда был какой-то скандал очередной о сексуальной ориентации, народ во дворе кафедрального собора Святой Троицы начал кричать: «Мы вас любим. Мы вас любим таким, каким бы вы ни были».

И это очень большое достижение человека, я лично считаю.

— Это можно считать вашим ответом на вопрос, почему Илия II на протяжении десятилетий оставался одним из самых авторитетных и уважаемых общественных лидеров в стране?

— Да, так и есть. Когда человек приятный и создает себе определенный имидж, как сейчас говорят. Его многие считали таким добрым, хорошим мудрецом, который не желает никому зла. А когда кто-то начинал говорить, что он агент, или у него другая сексуальная ориентация и так далее, эти люди не считали это важным. Потому что в общем счете это gesamt künstler, как немцы говорят, это образ доброго человека. И он сумел его создать.

— Его патриаршество пришлось на несколько совершенно разных политических эпох. Вы упоминали об этом. Это и поздний Советский Союз, и период независимости, потом правление Шеварднадзе, Саакашвили, нынешних властей, наконец. Насколько удавалось патриарху сохранять дистанцию от политики?

— Надо всегда сравнивать, что было до него, и что, наверное, будет после него. Он пришел во власть, когда была перестройка. Очень много диссидентов ходили тогда в церковь. Я их сам знаю. Говорил с ними очень много раз. Вместо встречи для этих диссидентов был старый кафедральный собор Сиони в Тбилиси. Они знали, что если они туда пойдут, они друг друга увидят. Богослужения были тогда не такие массивные, богослужение вел патриарх лично. И тоже имел контакт с этими диссидентами, и советская власть не совсем жестко относилась к ним.

Потом он критиковал, он был критическим в солидарности с государством. А нынешняя группа, которая сейчас практически управляет патриархатом, они суверенитет церкви полностью передавали государству. Они привезли так называемую русскую модель, которую создал еще Петр I, когда церковь себя осознает, как служанка государства. Поэтому думаю, что, к сожалению, мы будем по модели патриарха еще скучать.

— В последние годы из-за возраста и состояния здоровья патриарх уже не мог в полной мере выполнять свои обязанности. В таких условиях как устроено фактическое управление церковью?

— Такое фактическое устройство уже работает. Этот механизм уже работает. Это феномен престолохранителя, скажем так, (местоблюстителя). Если патриарх уже не может управлять церковью, выбирается один конкретный эпископ, и он управляет церковью временно от имени патриарха. Это уже давно у нас практика.

— И кто сегодня играет ключевую роль в принятии решений внутри патриархии?

— Это владыка Шио Муджири. Он же и есть (местоблюститель), хранитель престола, скажем так. А потом уже будут выборы. Он автоматически не может стать патриархом, но имеет преимущество, потому что он уже во власти, он уже знает все, он наладил контакты уже с государством, и имел с ними совместные проекты, и это считается огромным преимуществом. Но он прямым преемником просто так автоматически быть не может. Должны быть выборы.

А выборы — это как игра в футбол, где невозможно результат заранее выкупить, потому что играет роль такой феномен, который мы называем судьбой или спонтанностью. Что там будет, только Бог знает. Святой Дух повлияет, наверное. И, возможно, если даже он все это калькулировал и многие эпископы пообещали ему свой голос, есть возможность, что что-то пойдет не так, как он думает. Или как мы с вами думаем.

— Еще часто упоминается имя митрополита Ахалкалакского, Кумурдойского и Карцахского Николоза Пачуашвили. Чем объясняется его влияние и поддержка внутри церковной среды?

— Упоминаются те люди, которые занимают некие активные позиции или имеют роли внутри церкви. Один из них есть владыка Николоз Пачуашвили.

— И еще Вахтанг Липартелиани, да?..

— Эти оба человека тоже учились в России, в Москве. Но владыка Николоз копировал стратегию Патриарха, он тоже наладил некое отношение с элитой, ездит в Москву, имеет связи там, ездит в Европу, собирает святые мощи, создает некий образ, что он за образование, сотрудничает более или менее со СМИ. Когда другие не хотели говорить со СМИ, он пришел на интервью, даже получил за это айфон, за рекламу. И вот он такой, хочет создать некую смесь современного консерватора, что удалось патриарху Илие Второму в свое время. Но будет ли у него поддержка Синода, никто не знает.

Владыка Николоз Пачуашвили (слева) в Москве

— А как устроена процедура избрания нового патриарха в Грузинской православной церкви?

— Современная процедура, к сожалению, это уже не те открытые выборы, которые были при патриархе Илие Втором, в которых участвовало не только духовенство, но и миряне, в том числе и женщины. Есть даже видеокадры, где женщины видны, как они голосуют, приветствуют свой выбор.

Сейчас это все будет закрытым, будет только участвовать духовенство, и это духовенство выбирает патриарха. Это будет прямо как в Римской католической церкви, все соберутся, все владыки, епископы только, всем будет дана возможность голосовать, заранее будет там ясно, кто претендует, кто хочет, кто не хочет, и потом уже будет перегруппировка, кто за кого, и наконец будет выбран новый патриарх в течение 40 дней.

— И завершающий такой вопрос, хотя вы частично вы ответили на него, но все-таки хотелось бы как-то подытожить. В чем все же была главная миссия его патриаршества? Потому что многие говорят, что именно при нем церковь превратилась в одну из самых влиятельных институций в грузинском обществе. И вы сами это сказали.

— Сейчас надо очень скрупулезно отметить, что после распада Советского Союза влияние религии в постсоветских странах выросло, то есть там создалась некая политическая, социокультурная формация, инерция, которая помогла всем религиям, в том числе Грузинской православной церкви, и поэтому невозможно сказать, что это заслуга единственно патриарха. Но он очень постарался стать возлюбленным всех слоев общества. К влиянию церкви я все-таки отношусь чуть сомнительно, потому что на какой-то момент церковь очень стала зависимой от государства, но все-таки он был активным человеком, он сам себя воспринимал таким объединителем, человеком, который объединяет всех…

— И это ему удалось?

— Не совсем, но он очень постарался это сделать, и даже телевидение, которое основал патриарх, тоже так и называется, это словно одно — «Единодушие».

Подписывайтесь на нас в соцсетях

• Facebook
• Telegram
• Instagram
• X (Twitter)
• Youtube
• TikTok
• Spotify