Accessibility links

Роман Подкур: «Самыми дорогими агентами были церковные иерархи»


Роман Подкур

20 декабря 1917 года (7 декабря по старому стилю), ровно 100 лет назад, Совет народных комиссаров принял решение образовать Всероссийскую чрезвычайную комиссию (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией и саботажам под председательством Феликса Дзержинского. С февраля 1918 года ВЧК уже получила право применять высшую меру наказания без суда и следствия. Эти полномочия потом были подтверждены декретом Совнаркома от 5 сентября 1918 года, и он положил начало «красному террору». Историческую тему обсуждаем с украинским историком Романом Подкуром, старшим научным сотрудником Института истории Украины, автором многих работ по истории государственного террора органов госбезопасности.

Лаша Отхмезури: Роман, пожалуйста, расскажите, в чем заключалась специфика советских спецслужб?

Роман Подкур: Основная специфика заключалась в том, что они подчинялись партии, их функция заключалось в охране партийных интересов. Переписка между Лениным и Дзержинским о том, каким должна была быть эта организация, доступна историкам, и я изучал становление ВЧК по дням. Чтобы понять контекст создания ВЧК, нужно вспомнить, что произошло после захвата власти большевиками: полный экономический коллапс, коллапс управленческий, никто всерьез не воспринимал большевицкую партию как властную структуру. В это время началась подготовка к всероссийской забастовке государственных служащих. Это означало окончательную парализацию власти, и большевики должны были каким-то образом этому противостоять. И созданием Всероссийской чрезвычайной комиссии большевики пытались решить одну проблему – воспрепятствовать проведению забастовки.

Если посмотреть документы, то из них следует, что ВЧК была создана как временная организация с целью противодействия всероссийской забастовке. Туда входили представители разных ведомств: наркомата финансов (Менжинский), Красной гвардии (Евсеев), НКВД (Дзержинский, Жиделев), Петроградского военно-революционного комитета (Петерсон) и другие. Только потом большевики поняли, что они создали, и они решили сохранить организацию.

Лаша Отхмезури: Когда большевики поняли, что они создали?

Роман Подкур: Скорее всего, это случилось в январе 1918 года. Тогда они поняли, что получили очень серьезное оружие в борьбе с политическими оппонентами. Петроградский ВРК (Военно-революционный комитет) был коалиционным органом, и не мог принимать решения о борьбе с партиями социал-демократического направления. Например, Мартин Лацис, один из руководителей ВЧК, называл левых эсеров в петроградском ВРК «плакальщиками». Если вернуться к вашему первому вопросу, то можно сказать следующее: если посмотреть на спецслужбы демократических стран – они отвечают за государственные интересы. А ВЧК подчинялась партийным политическим интересам большевиков. Эта и было принципиальным различием органов госбезопасности тоталитарных стран от демократий.

Лаша Отхмезури: Роман, а как набирали людей в ВЧК? Правда, что в ВЧК была много криминала? Вот, например, Гиммлер (Himmler) и Гейдрих (Heydrich) набирали по профессиональным качествам, они набирали людей для СС среди юристов. Сейчас может не все помнят, что среди 25 командиров «Айнзатцкомандо» и «Айнзатцгруппе» 15 имели докторскую степень в юриспруденции.

Роман Подкур: Верхушка ВЧК – это профессиональные революционеры. Некоторые из них имели прекрасное образование. У них, конечно, не было желания заниматься мародерством. Это были люди, политически лояльные к большевицкой власти. Но когда спускаешься до уровня региональных отделений, там попадались всякие. Конечно, туда шли многие, которые хотели решать свои собственные проблемы за счет других. То есть, в двух словах если сказать: не было ни системы отбора, ни системы контроля. Это все пришло намного позже. И критерий для набора – политическая лояльность.

Лаша Отхмезури: У Гиммлера в войсках СС, если не ошибаюсь, 67% офицерского состава были членами партии. А как обстояло дело в советских спецслужбах?

Роман Подкур: Если мы говорим о двадцатых годах, то тогда высший состав, все до единого были коммунистами. Дальше процент немного падал, но я бы сказал, не очень, так как отбор проходил по принципу лояльности власти. В низовых аппаратах на второстепенных должностях могли быть беспартийные, но они были членами комсомола, потом становились кандидатами и членами партии.

Лаша Отхмезури: Извините Роман, что я все толкаю вас на сравнение с нацистами, но вот, например, у Гейдриха в службе безопасности (Sicherheitsdienst) было отделение Gegnerforschung. Руководил им Франц Зикс (Franz Six), и, как видно из названия, функцией этого отдела было изучение, кто такие враги народа. Было ли такое отделение в спецслужбах – ВЧК, ГПУ, НКВД и т.д. – СССР?

Роман Подкур: С самого начала был секретный отдел, который занимался политическими оппонентами. Также был создан информационный отдел. И этот отдел существовал отдельно до конца 20-х годов. На этот отдел была возложена функция информационного анализа. Каждые две недели из всех регионов стекалась информация, все обрабатывалось и в аналитическом виде предоставлялось высшему партийному руководству. Эти документы опубликованы в сборнике «Лубянка – Сталину». Также по запросам высшего политического руководства составлялись тематические обзоры. В 1931 г. информационный отдел расформируется, и его сотрудников вводят в секретно-политический отдел секретно-оперативного управления ОГПУ СРСР, которое занималось всем спектром так называемых политических врагов. Был еще создан учетно-регистрационный отдел в ОГПУ СССР, где делали тематическую разработку архивно-уголовных дел, выявляя и анализируя основные тенденции политического сопротивления большевизму.

Лаша Отхмезури: Вот у нацистов был Вернер Бест (Werner Best), организатор гестапо. Он был одним из лучших юристов своего поколения Германии. В СССР мы видим разнобой: у Ежова, шефа НКВД, было образование один класс, Менжинский, шеф ГПУ, говорил на семи языках и считался интеллектуалом. Люди каких интеллектуальных способностей служили в Службе безопасности СССР?

Роман Подкур: Да, там были грамотные люди. Но, в основном они все концентрировались в контрразведке и секретно-оперативном управлении на уровне центрального и республиканского аппаратов. В иностранном отделе НКВД также были собраны интеллектуалы. Да еще те, кто работал с писателями, с людьми искусства, те тоже должны были иметь некоторый уровень, чтобы общаться со своим контингентом

Лаша Отхмезури: Насколько были эффективны советские спецслужбы?

Роман Подкур: Они были достаточно эффективны, если учитывать, что в 1925-1926 годах окончательно были ликвидированы организационные ячейки меньшевиков, социал-революционеров и других социалистических партий. Это что касается России. В Украине и Грузии были ликвидированы все национальные партии, даже была ликвидирована украинская коммунистическая партия.

Лаша Отхмезури: Вы упомянули сбор информации о настроениях людей. Вот, например, в Красной армии во время войны 3% во всех подразделениях были информаторами НКВД. Как обстояло дело в учреждениях, в академических, на заводах... и как рекрутировали информаторов? Шантажом? Вознаграждением?

Роман Подкур: С самого начала агентурная работа была признана одной из самых главных. И, конечно, много зависело от финансов. Самыми дорогими агентами были церковные иерархи. На подкуп священников бросались большие деньги. Например, в 1926 году священнику платили от 30 рублей золотом в месяц. В середине двадцатых годов 30 рублей золотом – это была серьезная сумма. По курсу черного рынка это были даже баснословные деньги. Хотя многие становились информаторами после ареста, шантажа. Были и люди, которые сами по своей инициативе доносили о «врагах народа». Они исповедовали разные мотивы – от корыстных до уверенности, что они разоблачили реального врага. Если говорить о количестве, то в начале 1920-х годов по всей Украине было около 12 000 агентов-информаторов. Но со временем все это наращивалось, чтобы в каждом учреждении были агенты. В больших советских учреждениях, на крупных заводах было несколько сетей агентов, которые были независимы друг от друга.

Устанавливались планы на приобретение агентов. И их количество все время увеличивалось. Однако количественный рост не всегда означал качество. Поэтому периодически чекисты отсеивали значительное число агентов – из-за их неработоспособности.

Во время Большого террора в запале НКВД уничтожил большинство своей агентуры по «национальным линиям» – польской, немецкой и т.д. Об этом указывали сами чекисты в 1939 году. Были отозваны и погибли значительное количество сотрудников внешней разведки.

Лаша Отхмезури: Правильно ли сказать, что время Большого террора было единственным случаем в истории СССР, когда первое лицо, Сталин, дал право Ежову расстрелять верхушку партии?

Роман Подкур: Большой террор задумывался Сталиным как кадровая революция и «социально-политическая чистка», в том числе и по национальному признаку. Решения о всех расстрелах номенклатурных партийных советских чиновников принимал лично Сталин. О чем свидетельствуют так называемые сталинские расстрельные списки. Их было 383, и они включали в себя более 44 тысяч имен. Все они были осуждены Военной коллегией Верховного суда СССР.

Вообще, расстрелы проводились решением внесудебных органов (двойки, тройки), которые принимали решения о судьбе обыкновенных людей. Это были так называемые бывшие кулаки, бывшие члены оппозиционных партий, уголовники, священники, то есть те, кто стоял на оперативном учете. Военных, номенклатурных ученых и, конечно, партийцев расстреливали по решению военной коллегии, военных трибуналов, иногда – спецколлегий областных судов. А военная коллегия – это что? Это суд, и, значит, чтобы расстрелять того или иного партийца, нужно было согласовывать с партийной верхушкой. Когда некоторые американские историки, в первую очередь Дж. Арч Гетти, предположили, что во время Большого террора НКВД вышел из-под контроля Сталина и что районный руководитель НКВД мог расстрелять председателя обкома партии, то это было ошибкой – они просто не знали всей структуры принятия решения, всего объема документов, и не знали, что приказ о расстреле исходил не от Ежова, а от Сталина. Региональный руководитель НКВД получал санкцию по инстанции через НКВД, и из-за этого сложилось впечатление, что органы госбезопасности вышли из-под контроля. Это, конечно, глубокое заблуждение

Лаша Отхмезури: Расскажите, как было дело с лимитами, когда республиканские руководители просили для себя все больше лимитов на расстрел людей.

Роман Подкур: Был интересный момент с Крымом. В начале Большого террора Крым получил лимит в 1500 человек. А крымское руководство НКВД до этого арестовало 1625 человека. Так что было делать? Не отпускать же тех, кого уже посадили. И Карп Павлов, шеф НКВД Крыма, тут же начал просить увеличения лимита. К концу 1938 года лимит только по кулацкой операции для Крыма уже составлял четыре тысячи, из них расстреляли около 1300 человек. Подобная гонка была типична для всех регионов СССР. В Украине первоначальный лимит по «кулацкой операции» по первой категории (расстрел) в восемь тысяч человек в январе 1938 года вырос до более 68 тысяч. В 1938 г. только тройками УНКВД осуждено к расстрелу было более 35,5 тысяч человек.

Одним из мотивов «гонки за лимитами» была демонстрация успешной борьбы с врагами народа, а значит – доказательство политической лояльности.

Сначала понятие «контрреволюционер» было достаточно расплывчатым, однако к середине 30-х годов понятие «контрреволюционер» включало в себя более 80 вариантов «политической окраски» – пунктов оперативного учета. Например, под понятие «национальная контрреволюция» подпадали украинские социалисты-революционеры, социал-демократы, дашнаки, мусаватисты и т.д. То есть все национальные партии, в том числе и коммунистические. Другой пункт, например, «партийная оппозиция». Туда входили троцкисты, бухаринцы и т.д. Далее шел пункт «царская контрреволюция».

Во время Большого террора как раз ориентировались на эти «политические окрасы». Как раз они сыграли свою роль при проведении «национальных операций». Вот, например, во время Большого террора чекисты выполняли «польский» приказ НКВД №00485 от 11 августа 1937 года. Там было четко указано, каких категорий людей арестовывать. Однако такого количества «врагов народа» на учете не числилось. Центр требует раскрывать польские контрреволюционные организации. Начальнику УНКВД надо демонстрировать результаты. Поэтому как на самом деле все происходило? Вот, например, Кораблев, начальник Винницкого УНКВД, он приезжал, например, в Жмеринку. Там просил дать ему списки всех рабочих и сотрудников предприятий, учреждений, железнодорожной станции и т.д. Он отобрал всех по польским фамилиям и приказывал на всех оформить дела и отправить на «двойку».

Лаша Отхмезури: Историк Хаустов приводит случай, когда один из областных шефов НКВД приказал осудить всех, у кого фамилия на «ий» кончалась, и там шутили, что, к счастью, Фриновский, зам Ежова, не приезжает к нам, а то бы и его расстреляли... Да и, наверное, чтобы напомнить читателям, что по польской национальной операции погибло больше всех людей... А как пострадала Украина?

Роман Подкур: Да, по польской национальной операции расстреляли больше всех – по подсчетам наших ученых 57 410 человек. Всего в Украине в 1937-1938 годах было осуждено более 265 тысяч человек. То есть это больше, чем четверть всех осужденных в Украине.

Я упомянул о 87 пунктах, из которых «собирали» контрреволюционера. Если вы посмотрите, как работали тройки, то они начали работать с августа 1937 года до конца года. А потом до апреля 1938 года была пауза – в это время региональные НКВД анализировали результаты массовых операций, пыталась понять, кого расстреляли и какие еще «контрреволюционные группы» нужно «подтягивать». Отчеты отправлялись в Москву, там также анализировались и формировались представления, кого надо арестовывать.

Потому что до конца 1937 года были расстреляны люди, которые проходили по оперативным учетам. То есть до конца года НКВД они расстреляли всех, кто мало-мальски подходит к этим пунктам. А потом что делать? Кого расстрелять?

В это же время произошла смена руководящего состава республиканского НКВД. Наркома НКВД УССР И. Леплевского сменил показавший отличные результаты бывший начальник Оренбургского УНКВД А. Успенский. Он приехал в Украину с четкой установкой громить национальную контрреволюцию. Нарком внутренних дел СССР Ежов, напутствуя вновь назначенных украинских чекистов, говорил: «Поезжай и разворачивай работу, там, на Украине, гуляют в подполье целые антисоветские националистические дивизии... нужно ехать и громить эти отряды». Новые наркомы подбирали соответствующих исполнителей, которые были готовы разворачивать дела, арестовывать большие массы людей.

В Грузии таким был Сегей Давлианидзе, который руководил 4-м отделом (секретно-политический отдел) НКВД Грузии. Потом в 1957 году его судили за нарушения соцзаконности. Кстати, это была редкость. Но специфика была в том, что это была Грузия, был 1957 год, Хрущев хотел окончательно поставить точку в деле Берии. Давлианидзе покровительствовал Гоглидзе, да и сам Берия. Для суда было главное осудить этого человека за нарушения соцзаконности. Это все происходило в контексте ХХ съезда партии, осуждения культа личности Сталина и реакции в Грузии в связи с этим в марте 1956 года. Это был показательный процесс. Суд должен был показать, что это не был приказ партии, а было нарушение соцзаконности людьми типа Берии, что это была антипартийная политика, что в ней были виноваты Сталин, Берия и их окружение.

Лаша Отхмезури: Насколько советские люди верили в то, что им официальная пропаганда говорила во время Большого террора? Например, Эрнст Кестринг (Ernst Köstring), военный атташе Германии, который прекрасно говорил по-русски, как раз в это время совершал поездку на автомобиле из Тбилиси в Москву. Он отметил всеобщее равнодушие, несмотря на проходившие по стране многочисленные митинги, организованные властями. Что же касается обвинений в шпионаже, то он написал своему начальству: «основная масса людей этому не верит»… Был ли он прав? Насколько люди верили в эти показательные процессы?

Роман Подкур: Вы знаете, люди на трибуне говорили одно, а что в реальности они думали – очень трудно это понять. Когда мы выпустили два сборника документов, называется «Настроение и поведение населения 1928-1939». Мы сравнили две области – Винницкую и Черниговскую. Почему? Винницкая область – это западная граница СССР, это граница с Польшей. Черниговская область – это приграничная к Российской Федерации. Через поведение людей, через их дневники, их формальные и неформальные рассказы мы многое поняли. Оказалось, что те семьи, где делали карьеру в советских структурах, верили в пропаганду, а в самой массе нет, конечно. Если, например, мы будем говорить об Украине, то она никак не могла простить голода. Голод все-таки сильно подорвал веру в советскую власть. То есть я имею в виду коллективизацию 1931-1933 годов, когда по разным оценкам умерло от 4 до 7 миллионов человек. В это время пропаганда нагнетала ситуацию, что война, война, мы на грани войны. И мысль, которая все время проскальзывает через дневники, письма и разговоры, – хоть бы война скоро случилась, потому что хуже не будет. Или один бывший моряк из Черниговской области, у которого персональная пенсия, что считалось в советской действительности привилегированным положением, он в своем дневнике описывает разговоры на базаре. И что люди обсуждают там? «Кто такие фашисты? Какую программу они несут? А они против советской власти?» Просто у этих людей была вера, что хуже уже быть не может.

Лаша Отхмезури: И последний вопрос, пожалуйста: насколько чекисты были привилегированной кастой в СССР, если их сравнить с военной кастой, с кастой партийцев?

Роман Подкур: Самое трудное время было в начале 20-х годов. Даже есть доклады, адресованные Дзержинскому, например, что некоторые сотрудницы Донецкого ГПУ занимались проституцией, чтобы выжить, так как выданной зарплаты и пайка не хватало, чтобы прокормить семью. Далее уровень обеспечения был резко поднят: зарплаты, магазины-распределители, возможность получать квартиры. На фоне других категорий чекисты снабжались достаточно хорошо. В это время они снабжались на уровне районных сановников партии большевиков. Высшие руководители, такие как Леплевский, Успенский, они жили в особняках, имели санатории, дома отдыха и т.д. Но это высшие чиновники, на региональном уровне чекистам часто приходилось жить в плохих условиях на местах, где просто не было физически ни горячей воды, ни особняка, чтобы занять... Ситуация кардинально изменилось в лучшую сторону во времена КГБ. И если мы берем 80-е годы, когда мы видим разложение советских структур, то КГБ был коррумпирован на порядок меньше, чем партийные органы, например. И ортодоксов-коммунистов в это время было на порядок больше в КГБ, чем в партии. Так что КГБ остался последним из коммунистических могикан.

Уважаемые посетители форума "Эхо Кавказа", пожалуйста, используйте свой аккаунт в Facebook для участия в дискуссии. Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG